Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

Антон

Антон

Гуд-бай, тыква, о-о-о.
Очередной член, на этот раз общественной палаты, некто Георгий Федоров, написал министру Мединскому письмо, где объявил Хэллоуин идеологически не верным мероприятием, чуждым нашей культуре и духовному состоянию. Дети боятся людей в костюмах мертвецов, да и с США (читать звуками и быстро) у нас контры.
Никогда не обращал внимания на сей праздник, кроме как несколько непривычно его название. Сшком иностранно звучит буква "Э" в сочетании с "Х". Но, позвольте, а не пугают ли детишек толпы бухих в слюни болельщиков, блюющих в песочницах по поводу победы или поражения своего возлюбленного футбольного клуба? Или, например, День ВДВ. Ничего, можно денек и дома пересидеть всей семьей, особенно если выглядишь не по стандартам славных защитников Отечества. Примеров масса. Да иная свадьба является для детской психики моральной травмой, когда мама и папа вдруг превращаются в ненормальных пьяных существ, которые перекатывают друг другу апельсины из штанины в штанину, а все знакомые и родные со смаком рассказывают о процессе зачатия, размерах и функциональности половых органов новобрачных.
Но члену палаты Георгию Федорову мешает именно Хэллоуин. Может, он так тыкву не любит?

Posted by Антон Черепок on 22 окт 2017, 08:31

from Facebook

Антон

Антон

Гуд-бай, тыква, о-о-о.
Очередной член, на этот раз общественной палаты, некто Георгий Федоров, написал министру Мединскому письмо, где объявил Хэллоуин идеологически не верным мероприятием, чуждым нашей культуре и духовному состоянию. Дети боятся людей в костюмах мертвецов, да и с США (читать звуками и быстро) у нас контры.
Никогда не обращал внимания на сей праздник, кроме как несколько непривычно его название. Сшком иностранно звучит буква "Э" в сочетании с "Х". Но, позвольте, а не пугают ли детишек толпы бухих в слюни болельщиков, блюющих в песочницах по поводу победы или поражения своего возлюбленного футбольного клуба? Или, например, День ВДВ. Ничего, можно денек и дома пересидеть всей семьей, особенно если выглядишь не по стандартам славных защитников Отечества. Примеров масса. Да иная свадьба является для детской психики моральной травмой, когда мама и папа вдруг превращаются в ненормальных пьяных существ, которые перекатывают друг другу апельсины из штанины в штанину, а все знакомые и родные со смаком рассказывают о процессе зачатия, размерах и функциональности половых органов новобрачных.
Но члену палаты Георгию Федорову мешает именно Хэллоуин. Может, он так тыкву не любит?

Posted by Антон Черепок on 22 окт 2017, 08:31

from Facebook

Варенье Вишневского

Есть семьи потомственных металлургов, железнодорожников и шахтеров. Есть семьи ученых, когда отец-профессор и сын-профессор посмеиваются над внуком-доктором наук, а на их вовремя приватизированной профессорской даче, напоминающей усадьбу плантаторов южных штатов Америки, стены увешаны грамотами и авторскими свидетельствами.
Семья Вишневских тоже имела традицию и участок, передаваемых из поколения в поколение, но их ремесло было не совсем обычным. Они не давали стране уголь и не изобретали атомных и термоядерных бомб. Вишневские варили варенье. Но это варенье стало легендой маленького городка, где они жили. Сваренное в огромных медных тазах по особому рецепту, оно было таким вкусным, что корзину с маленькими стеклянными баночками регулярно отправляли к царскому столу, а потом и новым правителям страны. Даже в разгар гражданской войны, когда городок несколько раз переходил от белых к красным и каждый раз подвергался разграблению, участок Вишневских оставался невредимым. Один раз какой-то генерал решил пустить сад с плодовыми деревьями на дрова, за что был бит собственными солдатами. Короче, Вишневское варенье спасало семью от всех несчастий.
Федор Вишневский, нынешний хозяин дома, был человеком современным, что пугало остальных членов семьи. Его намеки на расширение бизнеса нервировали жену, детей, мать и отца.
"Никогда мы не варили больше, чем есть полок в подвале" - говорил отец - "И никогда не покупали ягоды ни у кого, кроме соседей". Лишь дед был безмятежен и при упоминании о новых технологиях, конвейере и выходе на международный рынок начинал посмеиваться своим противным старческим смехом, смесью оханья с подобием чахоточного кашля с присвистом.
Дед был второй легендой семьи Вишневских. Никто не знал, сколько ему лет и откуда он родом. В одних документах дата рождения совпадала с началом революции, в выдранной странице из церковной книги стояла дата 1901, но и в нее верилось с трудом. Однажды, жена Федора разбирала завалы на чердаке и нашла в насквозь прогнившем сундуке жестяную коробочку с фотографиями, наградами и томиком Лермонтова издания 1840 года. На развороте были строки, написанные от руки. "Дорогому другу Вишневскому А.Ф с благодарностью и любовью. М. Лермонтов". Совпадение инициалов деда и "дорогого друга" Лермонтова вызвало у нее нервный смешок, но когда она пригляделась к одной фотографии с подписью "Цусима 1905", то зажала рот принялась истерично креститься. Оставалось надеяться, что Вишневские до революции все были "А.Ф." и похожи друг на друга, как близнецы.
Федор Вишневский с самого утра не находил себе места. Из запертого каменного подвала их дома пропало несколько банок варенья. Поначалу он решил, что это супруга решила поделиться с кем-нибудь, но та удивленно пожала плечами и Федор занервничал. Еле передвигающийся дед, практически виснущий на своем посохе, заменившим вечно подламывающиеся трости, вычеркивался из списка подозреваемых по причине своей немощности. Отец точно не мог так поступить, он перестал разговаривать с Федором ровно три дня назад, когда тот сварил первую в истории семьи партию варенья из купленных в магазине ягод. Мать была с ним солидарна и к подвалу не подходила. Федор обшарил подвал и обнаружил цепочку крошечных следов, идущих от стеллажа с банками, но обрывающихся возле кирпичной стены. "Крысы воруют варенье банками. Бред какой." подумал Федор, но на всякий случай поставил пару мышеловок и рассыпал яд.
За ужином он поделился своими наблюдениями с остальными. "Отродясь крыс не было" - заявил отец и вновь начал отчитывать сына за жажду наживы. "Это тебе урок, что надо за качеством следить, а не за деньгами гнаться. Прошлую партию вообще не доварил". После этих слов Федор чуть не задохнулся от возмущения. "Дед, скажи ему!" - даже выживший из ума старик признавал варенье Федора, как эталон их семейного рецепта и не упускал случая зачерпнуть ложечкой именно его варенье, не расплескивающееся даже из за его трясущихся рук.
- Г-гноомы! - пропищал фальцетом дед и засмеялся, как обычно охая и кашляя.
Федор с жалостью и отвращением посмотрел на старика, покрытого почечными бляшками, держащего в узловатых пальцах серебряную ложечку и забывшего вытереть слюну, гадкой белой паутинкой растягивающейся в уголке между губ. "Спятил окончательно" с огорчением подумал он. Тему качества варенья перевели на нейтральное обсуждение полива малины, а про пропавшие банки совсем забыли.
Утром Федор был мрачнее тучи. Пропала еще одна банка, а ловушки остались невредимы. Еще одно исследование стел и пола на предмет нор результатов не принесло, кроме того, что Федор нечаянно наступил на мышеловку, а так как был в одних тапках, то об этом тут же услышали сразу все обитатели дома.
 - Т-ты им поставь на пол, ч-ч-ч-ч... тоб не мучались! - просипел дед, качающийся в кресле-качалке на крыльце - Вы... вы... вы... высоковато им!
 Федор отмахнулся от дедовского бреда и достал телефон.
Все банки были выгружены наверх, а в подвале несколько часов бригада в комбинезонах заливала весь пол и стены всевозможными ядами. Еще три дня ушло на проветривание, хотя воздух в подвале еще неделю был тяжелый и даже от пяти минут пребывания в нем першило в горле и начинала болеть голова. Наконец, когда мама Федора дала "добро", банки с вареньем были вновь переправлены на свое место.
Еще через два дня Федор сидел на холодном каменном полу и при свете тусклой лампочки с отчаянием смотрел на пустующее место в ряду с малиновым вареньем. Наконец, он оторвал чистый краешек от газеты, в которую мать оборачивала маленькие банки, достал карандаш и написал "Хоть банки верните". Затем поставил одну банку на пол и прижал ею записку.
Этой ночью он не мог заснуть. Стыд за глупый поступок с запиской, смешки деда, пропадающие банки, все это крутилось в его голове, погружая в подобие сна, где ему виделся дед, вручающий Чехову банку с вишневым вареньем. Внезапно из подвала раздался какой-то звон, шорохи, но тут же все стихло. Федор проснулся, прислушался, но больше ничего не происходило. "Скоро, как дед свихнусь" подумал он и закрыл глаза.
Но утром он первым делом побежал в подвал. На полу, аккуратным рядом стояли пустые стеклянные банки. Изо всех сил цепляясь за ускользающее душевное здоровье, Федор поднял с пола маленькую записочку. "Две банки смородинового". На полу что-то блеснуло. Федор наклонился и поднял кусочек какого-то металла. "Хороший клиент расплачивается твердой валютой!" подумал Федор, положив кусочек золота в карман!

Мохнатые помидоры!!!

Моя ненаглядная marchean свершила огородный подвиг и, несмотря на испепеляющую жару и страшные ураганы, вырастила куст мохнатых помидор! Урожай скромен, всего куст, но зато ни у кого такого нет!
А делается просто - можно скрестить ДНК гусеницы и помидоры, а можно взять неизвестные семена у соседки и высадить!
На фото свежесорванный экземпляр рядом с обычным томатом!

Materia subtilis (Тонкая материя)

Оленька очень ответственна. Об этом знают все - от многочисленных родственников, до учителей, преподавателей и молодых людей. Любое дело, за которое она берется, становится ее судьбой - именно так она переживает за него. Любые накладки, будь то опоздание поезда или выключение электричества, когда она собралась пылесосить вызывают у нее моральные страдания. И не то, чтобы она все делала хорошо, в принципе, не хуже других, но сам подход вдохновляет и поражает окружающих настолько, что создается впечатление, будто на ее хрупких плечах покоится само мироздание. Это ее бремя, ее образ и ее тайная страсть.
Осознавая масштабы личности, окружающие стараются не нагружать Оленьку. Мама всегда убирала игрушки, пока ее ранимая дочурка писала каракули на обоях - друг семьи определил это, как выражение бесконечной детской мудрости и предсказал великое будущее. Сам он был не столь велик, но слова выпивающего провинциального актера, сказанные полушепотом сквозь обвисшие от водки губы сразу же были восприняты семьей, как пророчество. Оленька стала еще ранимее, родители еще озабоченнее.
Учителя в школе тоже проникались образом необычной ученицы. Первую четверку, поставленную Оленьке опрометчиво и, видимо под воздействием личных проблем, иначе не объяснить, учительница начальных классов не забудет до конца жизни. Образ девочки, что смотрела через весь класс в окно, чуть наклонив голову к плечу и беззвучно плача, преследовал ее несколько ночей подряд. В конце концов она соврала Оленьке, что тетрадь с домашними заданиями была потеряна, но она помнит, что там были только пятерки. Укоризненная, но прощающая улыбка тронула Оленькины губы и с тех пор, в разговорах в "Учительской" Оленька всегда упоминалась ею, не иначе как "святая". Эта святость побуждала вспоминать учителей о собственной небезгрешности. "В конце концов, человеку свойственно ошибаться" - бормотал учитель математики на выпускных экзаменах и аккуратно исправлял ошибки в ее заданиях.
С золотой медалью и иконкой в руке святая Оленька начала и закончила институт, добавив на полку гордости родителей красную обложку диплома. И на первой же работе ответственность Оленьки настолько поразила руководство, что карьерный рост был подобен молодому побегу бамбука, разрывающему плоть привязанной к нему жертвы. Даже самые завистливые и годами работавшие сотрудники признавали поражение перед хрупкой девушкой с иконкой на рабочем столе, чьи должности она проходила за месяцы.
Лишь в личной жизни складывалось все не так удачно. Молодые люди, очарованные неземной аурой, скоро осознавали свою отсталость и никчемность. Они не могли угодить ее желаниям и выполнить всю ее работу, от чего злились, загоняли себя до бутылки и терялись среди таких же опавших листьев.
Она посещала творческие встречи, где ждали ее со страхом. Она так прощала своей улыбкой начинающих и маститых поэтов своего маленького города, что многие из них сжигали рукописи и пили. Пили так же, как и ее отец, затравленный матерью и самим собой за непонимание и несоответствие святости дочери. Спивались, уходили из семьи, бросая к ее ногам свой скудный скарб и исчезали в темноте дворов и ночлежек. А Оленька уже улыбалась на телевидении, перебирая шесть гитарных струн и шепча свои песни за убиенного царя, за невежество большевиков, за мужскую слабость и безволие и за женскую всепрощающую Любовь. Иконка в руке и хрупкие плечи. Прости нас, Оленька.